Sapphire Blog

Sapphire Blog Практика осознанности через письмо.

MAFTUN KELEBEKКелебек — девушка-мюридАли — бизнесмен, проводникАли — наследные принцы АзииЭкран замерцал. Началась транс...
11/29/2025

MAFTUN KELEBEK
Келебек — девушка-мюрид
Али — бизнесмен, проводник
Али — наследные принцы Азии
Экран замерцал. Началась трансляция: громко плещется чёрная вода, из неё выныривает лицо молодой белой женщины — только лицо и шея. Тонкие черты, густые брови, чёрные волосы. Она широко раскрывает глаза, сплёвывает густую чёрную жидкость и окончательно уходит под воду. Зазвучал азан, и экран переключился на мечеть.
При свете экрана с двух сторон заступили люди в чёрной форме с оружием. Пение Корана обрывается, отдаваясь гулким эхом. Люди падают на колени, головой к полу, ладони — на уровне лица. Появляются два человека в бязевых рубахах и халатах из бекасама. Они идут рука об руку, по спинам и меж тел молящихся.
— Али, а где Кааба?
— Все надгробия правоверных обращены к Каабе, Келебек.
— Везде обман. Когда хоронили моего отца, никто мне об этом не сказал. На нашем кладбище камни смотрят кто куда.
— Видишь, у этого камня есть шапка? Это чиновник.
Али указал на человека, распростёртого в молитве.
— А может, просто богатый?
— Тогда чиновники и богатые были почти одним и тем же.
Келебек поспешно делает несколько селфи — на ней бежевая чалма. Люди вокруг начинают подниматься, оживают, фотографируют себя и друг друга.
На экране мелькают города востока. Звучит речь Ататюрка. Все замирают, повернувшись к экрану. Красный свет нарастает, речь переходит в изображение Мавзолея в Анкаре.
Келебек и Али спокойно выходят вперёд, в центр первого ряда.
— Он был как ты, Келебек. Восстал против султана, понимая, что государство слабеет и многое идёт не так… Его и его товарищей называли террористами. Но они победили, и их назвали героями. Проигравших всегда объявляют террористами — в этом вся разница, Келебек. Прошу, запомни это.
Келебек склоняет голову — знак благодарности за заботу. Али хочет отвратить её от идеи революции в её стране. Люди расходятся, заламывая руки за спину и низко кланяясь. Келебек вертится, рассматривая пространство. Али наблюдает, тихо посмеиваясь.
Экран меркнет, погружая всех в пустоту и тишину.
— Али, а где Кааба?
— Келебек, что с тобой? Ты хочешь прочитать молитву?
Али искренне удивлён и смеётся.
— Я хочу знать, куда обращена могила вождя…
— Его тело под мавзолеем. Думаю, там всё сделали правильно. Ты во всём ищешь подвох — я проверю…
Экран вспыхивает. Появляется строка поиска Google:
Келебек
Бабочка. Символ души, перерождения. Питается тухлыми фруктами и пыльцой.
Раздаётся телефонный звонок в пустоте:
— Али… ты будешь скучать по мне?
Начинается реклама хиджабов (магазин на диване). Входят несколько мужчин в белых одеждах и садятся на пол. Келебек смотрит на экран с хиджабами. Мужчины сидят ровно, глядя прямо.
— Я женюсь на тебе, жан. Через десять лет, жан. Мне все так надоели… — говорит один.
— Али, ты обещал увезти меня в Иран два года назад… Скажи, ты принц — сын от какой жены?
— От пятой, жан, — отвечает другой.
— Али, а талибан больше не придут?
— Нет, жан. Больше не придут. Они уже и водку пить научились, жан.
— Али, кто-то же в мире должен отвечать за оружие и наркотики, правда?
— За наркотики. За оружие мы, афганцы, не отвечаем. Жан, съешь эту таблетку…
Возникает резиденция военного чиновника: распускающиеся цветы, звук капающей воды — как в бане, крик павлина, тропические бабочки, поедающие апельсины.
— Али… что это?
— Это музей бабочек, Келебек.
Свет становится насыщенно жёлтым. Экран излучает жёлтый отблеск. Мужчины поднимают Келебек на руки. Начинаются этапы трансформации. Резкий белый свет прожектора. Под ним Келебек выпрямляется в позу острого карандаша, улыбается. Она переодевается, символизируя перерождение бабочки, и размышляет о девственности, судьбе любовниц, вторых жён и женщин, которыми распорядились как товаром. Она уже не девственница.
— Нужно ли зашивать девственность, чтобы стать женой шейха или принца? — спрашивает Келебек, надевая черный кожаный костюм и жёлтое пальто.
— Следует ли иметь больше одного шейха или принца? Стоит ли манипулировать ими, чтобы получить машину, дом, биркин? Но лучше всего допрашивать их о государственных делах и сверхсекретных проектах!
— Девственность, статус, обещания мужчин… Я слушаю, потому что через их голоса слышу треск государства. Тонкие места, слабые швы. Каждое признание — это нить, за которую можно потянуть.
Она поднимает голову, будто обращается к потолку, где могла бы быть камера.
— Мужчины вроде Али — двери. Они пропускают меня туда, куда женщинам нельзя. В комнаты, где решается судьба государства.
Она мягко касается жёлтого пальто — как кокона.
— Говоря о любви, я собираю карту власти. Мужчина может думать, что он подчинил себе женщину… но он даже не заметил, как она вынесла у него из сердца ключи. Пусть каждый из них думает, что я принадлежу ему. На самом деле они принадлежат моей идее!
Перед ней — стекло собственного с**суального опыта и идей развития политической активности. К стеклу подходит мужчина и закрашивает его баллончиком. На экране — добыча нефти и газа, золото на рынке в Дубае. Последнее стекло темнеет.
Звучат най и тар. Пространство озаряет зелёный свет. Девушки выходят в чёрных халатах и масках, скрывающих лицо. На экране плещется черная вода. Начинается мевлана. Красавицы кружатся вокруг своей оси и мягким голосом повторяют:
— Ты обещал жениться на мне
— Ты обещал увезти меня
— Ты обещал помогать
— Ты обещал дом
— Ты обещал никах
— Ты обещал заботиться о ребёнке
— Ты обещал отвечать
— Ты обещал лекарства
— Ты обещал защиту
— ТЫ МНЕ ДОЛЖЕН!
Келебек кричит, выбираясь из-за стекла:
— Ваш начальник пытался меня тра-а-ахнуть! Где камера? Слышите? Он пытался меня соблазнить! Мне не подали зелёный чай! Где ваше гостеприимство? Я работала здесь, а ваш начальник не заплатил! Это протест!
Красавицы разбежались от крика. Келебек снова одна.
— Ты не прошла испытательный срок. Ты целовалась с гостями, нам сказали, — раздаётся спокойный мужской голос.
Слепящий белый свет экрана. Женщина в погонах.
— Кто вы по национальности?
— Узбечка.
— А ещё кто есть в роду? Вы чистая узбечка?
— Что за расистские вопросы?
— Кто вы по национальности?
— ххх… ххх…
— Ожидайте.
— Вы меня разочаровали.
— Чем?
— ххх..ххх в роду… Никому не говорите. Вы же враг...
— Неужели я — враг? Почему?
Красный свет. Келебек марширующая в черном кожанном пальто, тренерует революционное сознание перед экраном, который заливается чёрной водой. Она нараспев читает:
Choʻlda kim yoʻlga soldi neft urushini?
Kim tortib olar bizning barcha suvimizni?
Kim turar bizga qarshi bugun?
Возвращается бизнесмен Али в деловом костюме, останавливает её.
— Али, а где Кааба?
— Все могилы смотрят на Каабу, Келебек. Давай поговорим о бизнесе? В Каппадокии каждый такой ковёр можно продать японцам за 5–10 тысяч долларов. Наши ковры — бренд. О них ходит легенда: дешёвый ковёр японцы считают плохим.
— Давай поговорим о революции! Как мы её назовём? Какого она будет цвета?
Али воспринял это с долей облегчения — не придется дарить ей бриллианты, жениться на ней или заботиться о её стареющей овдовевшей матери. Стоит её подтолкнуть и она сама полетит к огню.
— Разве ты не мечтаешь о детях, Келебек?
— Это и будет моё дитя.
Али и Келебек покидают пространство. На экране плещется вода кислотно-розового цвета.
Келебек в железной койке просыпается от осознанного сновидения где её родители пытались совершить с ней инцест. Кошмары стали частыми и единственный способ от них избавиться, пить магний, витамин Д и молиться. Келебек, встав, зажигает свечи вокруг и читает молитву Аль Фатиху, затем Отчий наш, потом хвалу Деве Марии, затем настает очередь Сердечной сутры и наканец приходит время коротких мантр Дурге и Хануману.
Приходят девушки-подростки в атласных платьях, смеются и поют:
Бисмилляяхир Ррахмаанир Рахиим,
Кто-то был непобедим
Но теперь она разбита
И на дне лежит забыта
Её ничто не пробудит
Принц Али давно в дали
Келебек вo мгле парит
гайриль-магдууби `алейхим уа ляд-дааалиин.
Спи предательским сном,
Пусть тебе приснится Он
Ленинградский почтальон
Кто без стука входит в дом!
- Али, разбуди меня немедленно! Бисмилляяхир-Рахмаанир-Рахиим Аль-Хамду Лилляяхи Раббиль-яАлямиин!
Келебек вызывает воспоминания прогулки по кладбищу с Али, где они видели могилы чиновников.
Изображение Али появляется на экране видеозвонка в Телеграме.
Девушки танцуя удаляются, унося звон своего смеха.
- Я говрил тебе Келебек, что можно угодить в список терроритов. Но забыл предупредить, чтобы ты заботилась о душе. Заговор мужчин против женщин давно раскрыт, но зачем же было на него так яростно указывать, когда все стараются его не замечать? Теперь ты в доме скорби — и это не сон.
- Али, а как же революция?
На Келебек сыпятся листовки — страницы из глянцевых журналов Vogue и подобных. Она тихо собирает их в кучку и ложится на них, укрываясь листами. Готовится вечно спать.

Узбекистан в 2050 году: между звёздами и пыльюВ 2050 году Узбекистан - это сочетание определённого технологического прог...
05/26/2025

Узбекистан в 2050 году: между звёздами и пылью
В 2050 году Узбекистан - это сочетание определённого технологического прогресса и социальных катастроф. В выжженном солнцем Нукусе планируется запуск первой отечественной ракеты в космос. Узбекистан мечтает стать частью глобального космического сообщества и вкладывает доступные средства в развитие звёздной программы. Белоснежная стрела, украшенная национальным флагом и словами Orzu Sari (К мечте), должна вскоре вознестись в безоблачное небо под звуки гимна. Этот запуск превратится в уникальное для страны событие, становясь символом надежды и центром национальной идеологии. Близка к осуществлению заветная мечта для той части общества, что всё ещё верит в светское будущее государства и прогресс. Однако этот технологический успех выглядит как манёвр, отвлекающий от серьёзных внутренних проблем, охвативших страну.

Внутри границ давно царит кризис, корни которого уходят в десятилетия дикого хаоса, экологической небрежности и политической деградации. Вокруг космической лихорадки господствует другая реальность. Страна, раздираемая противоречиями, смотрит в некогда мирное небо не с восторгом, а с мольбой и гневом. “Мы не нуждаемся в ракетах, мы нуждаемся в воде и справедливом халифате!” - выкрикивают люди, стоя в центре городской площади в Фергане.

Одно из самых тяжёлых бедствий - обмеление Сырдарьи и Амударьи более чем наполовину из-за маловодья и неэффективного использования водных ресурсов. Другая трагедия - окончательная потеря узбекской части Аральского моря. То, что ещё в начале 21 века считалось экологической катастрофой, к 2050 году стало пустыней. Теперь климатические катаклизмы - это постоянное состояние страны: засухи, ураганы, песчаные бури, невыносимая жара и отсутствие зелени. Большая часть деревьев была вырублена в городах под застройки ещё задолго до 2050 года. Часть зелёных насаждений погибла от засух. Уровень грунтовых вод упал до критических отметок, а климат стал более суровым и непредсказуемым.

Сельское хозяйство пришло в большой упадок. Люди покидают кишлаки и районы, перебираясь в города, но там их не ждёт ничего хорошего. Девелоперские проекты, начатые ещё в 2020-х и 2030-х годах, уже находятся в аварийном состоянии из-за некачественного строительства, коррупции и отсутствия надзора. Городские районы превратились в пыльные трущобы.

Средний класс практически исчез, не успев сформироваться в период Третьего Ренессанса. Его вытеснили относительно богатые, держащие в своих руках все ресурсы, и очень бедные, из которых многие оказались на улицах - без доступного жилья, с непомерными процентами по кредитам, безработицей и, соответственно, средствами к существованию. Граждане теряют свой гражданский облик и веру в государственные институты, предпочитая находить истину и справедливость в исламе.

В религиозной судьбе Узбекистана наступил значимый момент: ислам перешёл из элемента идентичности в фактически доминирующую идеологию среди народа. Почти все женщины носят хиджаб, мужчины массово и стабильно посещают мечети, а слово муфтия есть теперь закон. Политическая верхушка формально остаётся светской, но на деле государство всё больше подчиняется религиозным структурам. Мир народа построен вокруг мечети и религиозных авторитетов. Население с бурным негодованием воспринимает план запуска ракеты. В их представлении - это издевательство и растрата народных средств. Для них это показатель того, что светская элита оторвалась от народа и самого Аллаха. Они требуют возврата к религиозным основам и настаивают на создании халифата, который, по их мнению, обеспечит справедливость и духовность. Халифат восстановит порядок и осуществит мечту примерно 50 миллионов моноэтнического населения.

Тем временем, в кругах “Узкосмоса” ведутся подковёрные игры. В агентство стекаются основные государственные бюджеты, направленные на научные исследования. На самом же деле - это новая кормушка власти, где процветают взятки, откаты и распил бюджета. Коррупция окончательно стала фактором вертикали власти.

В стране, как и прежде, установлен авторитарный режим. Очередной диктатор обещал развитие и процветание, но на деле же его администрация усилила режим репрессий и цензуры. Его правление сопровождается внешнеполитической изоляцией от Запада и укреплением коммуникаций с Турцией, Афганистаном и Пакистаном. Правительство трактует это как “союз мусульманских народов”.

В связи с возросшим дефицитом воды и энергии продолжаются вооружённые конфликты с Таджикистаном и Киргизией, окончательно разрушившее все надежды на объединение центральноазиатских стран в единый союз. Переговоры ни к чему не приводят, а разочарованное в воровстве узбекских чиновников международное сообщество почти не вмешивается.

Но, несмотря ни на что – ракета взлетит. Это “узбекский Интеграл”: в ней заключена мечта о том, каким Узбекистан мог бы быть ещё в 2025 году - современным, мощным, прогрессивным. Возможно, она никогда не достигнет орбиты. Возможно, она разобьётся, как и сама целостность узбекского государства. Страна с опозданием пришла к технологическому прогрессу и при этом утратила социальные и экологические ориентиры. Разрушение институтов, обострение классового неравенства, экологическая катастрофа и религиозный радикализм подводят её к краю бездны. К 2050 году перед Узбекистаном стоит выбор: продолжать разрушение или начать движение к возрождению.

Стояла невыносимая жара. Госпожа Кох допивала колд брю, рассматривая карту местности в Google Maps. По капелькам пота с ...
01/19/2025

Стояла невыносимая жара. Госпожа Кох допивала колд брю, рассматривая карту местности в Google Maps. По капелькам пота с носа съезжали черные очки, к влажному телу липли черная футболка и юбка-парашют. По дороге было сделано пару снимков позолоченных статуй богов у Рокфеллер центра на новую Моторолу за 90 долларов - ужасно дешево. Она фотографировала свое отражение в витринах, позируя без смущения. Толпы туристов в поисках нового экспириенса не обращали на нее никакого внимания, обрабатывая пространство смартфонами. Винт с данными был выброшен в мусорный бак где-то на Шестой авеню. Захоронение визуализаций обесточенного старого мира и его копий. Легкая деинсталляция прошлого. Начиналась новая жизнь в неизведанном месте, которая компактно умещалась в два чемодана и в воображении, куда никто не мог заглянуть, как в ewaste от которого она только что избавилась.
Около года спустя, её внутреннее программное обеспечение стало глючить. “Операционная система” часто летит у бывших сотрудников безопасности и разведки из Советского Союза, сообщил психиатр. Несовместимость с протоколами западного мира.
- Ваше сознание - это магнитная лента времён перестройки, - сказал он. - Её можно стереть только с носителем. Еще и энергетика города, пояснил другой врач, делая снимки её мозга.
- Это как спам, а сознание некоторых не готово к трансформации. Плотный поток сигналов и чужих мыслей пробивает защиту, как firewall.
Её фрейм был советским и программы (установки) были подселены в него от рождения. В новой среде у советских программ 80х годов началась настоящая “Перестройка”. За несколько секунд до того, как это случилось, на улице завыли сирены необычайно громко. Аура, жёлто-белая, сжалась до фиолетового пикселя верхней чакры и исчезла, словно сессия в браузере. Защитный слой рухнул, обнажив raw-данные сознания. Тексты превращались в гиперссылки, ведущие к детским кошмарам: побеги от невидимых преследователей, сплетни школьных подруг, архивы «лесби.avi». Разум Фрау стал устройством, раздающим ментальный материал в открытый доступ. Начался mind racing.
- Exposed, констатировал кто-то в ее голове, как уведомление о взломе. Сосредоточиться или расслабиться не получалось. Любой читаемый текст превращался в адресную строку. По адресным ячейкам можно было отыскать любые воспоминания, которые будто синхронизировали, как с винчестера, который она выбросила. Фрау Кох металась по просторному лофту. Постепенно канал передачи теплой волны с картинками сузился и исчез, оставляя беспорядок в мыслях. Одна набегала на другую с невероятной скоростью и госпожа не успевала их отслеживать и осознавать. Словно кто-то перематывал ленту слишком быстро.
– Ты не знаешь, как работает твоя память. Сейчас мы уйдем, – сообщила неизвестно откуда взявшаяся трансляция в голове. Буддийские монахи советуют в этом случае никого не выгонять и попытаться медитировать. Не бороться, а наблюдать. И хотя буддийские монахи адаптированы к XXI веку, в Нью-Йорке, где каждая мысль может быть взломана и украдена, она поспешила на улицу, шурша платьем, словно сбрасывая с себя остатки старой оболочки.
В метро на каждой станции блестели кружочки перечеркнутых красных свастик, которых никогда там не было. Странные галлюцинации, как фейковые новости в таблойдах типа NewYorPost. Ей показалось, что все знают о её фашистском псевдониме, особенно афроамериканцы и транслируют ей запрет свастики. Псевдоним был взят у суки Бухенвальда. Со временем его существования, окружающие стали называть её Фрау Кох. Или просто Госпожа. Её альтер-эго переместилось в новую страну вместе с ней и теперь тоже было обнаружено кем-то, кто говорил в её голове и показывал галлюцинации в метро. Пассажиры пытались заговорить с ней, убеждая, что она актриса, как им известно и она молча им улыбалась. Казалось, что всем видны её мысли, прошлое и намерения и что за всем этим следил каждый.
Прогулка по Центральному парку немного отвлекла, природа успокаила, наползал вечер. Добираться до дома было сложно, мешали голоса. Но при каждом правильном решении или действии некий оператор в голове твердил:
- Guru, Guru.
При неправильных действиях операторов становилось несколько и каждый говорил, что-то вроде “подожди”, “сейчас”, “я помогу”, но других указаний не давал.
– Strong, – констатировала программа уже дома, когда она осталась одна в спальне, лежа в темноте на кровати.
- Come…
Открылся бордовый корридор в стене, на которую она смотрела сквозь темноту. По тонеллю, конца которого не было видно, катил чернокожий мальчик на четырехколесном велосипеде.
– Hey, you! Yes, you! Racist! – кричал ребенок и нагонял её. Она видела этого мальчика на днях, но он ехал за ней молча.
– You did a great job! Can you still hear her? – заговорил вглубине мужской голос работника секретной службы, беседовавшего с соседями, которые слышали её мысли и теперь докладывали секретной службе мыслей, что именно они слышат.
– Yes! Yes! – закричала соседская девочка из своей спальни этажами ниже, подключаясь к 90-долларовой Мotorolla верхней соседки, отслеживая каждый её шаг или поиск в Google.
Коридор затянулся, как круглая ранка без шрама. Видение прекратилось.
Телефон завибрировал от входящего сообщения сестры:
“Поговори с психологом. У тебя шпионы. Тренируйся.”
Госпожа Кох созвонилась со специалисткой из Киева по прилагаемому к сообщению номеру телефона. Психолог посоветовала обратиться к экзорцисту и отменить кофе. Затем еще та другая пара врачей и ей выписали препарат, блокирующий дофамин.
Теплая долгая осень рассыпалась над городом. Госпожа Кох сидела под лопастями пыльного вентилятора перед зеркалом и заучивала попеременно молитвы и военный кодекс американского морфлота, готовясь к экзорцистскому ритуалу и тренеруя внутренние программы жесткими командами. Меняя свое внутреннее ядро.
Внезапно подключения сущностей возобновились. Будто кто-то в самом деле нашел её хард-диск и снова просматривал все файлы. Оператор включил настольную лампу в её голове и исследовал данные. От исследования каждого файла стало подергивать в мозгах, возникали чьи-то совсем чужие мысли в голове.
– Fck! Fck! Fck! – все громче стала возмущаться афро-американская мужская сущность, называемая Папа или Нью-Йорк. Программа билась с другой по прозвищу Мама, Джуиш или Бруклин. Она проникала ночью во время сна через спинной мозг в мозжечок, как электрический разряд. Потом перемещалась в миндалевидное тело к лобным долям и повторяла всю ночь:
– Нииииг**ррр, Нииии**ррр!
Спать стало невозможно. Однажды, пытаясь уснуть, Фрау Кох мысленно перешла на ругань, чтобы избавиться от всех навязчивых мыслей разом. Тут новая мыслеформа загроулила:
– Rrrussian, bitch.
– Пида**шн! Что это? – помыслила хозяйка тела, закрыв глаза.
– Радар, – ответила программа и заиграла дрон с ситаром.
– Target, sleep – приказал оператор ночной инспекции в её сознании и направил невидимый луч жжения прямо в центр тела.
– Вставай. Вставай, я тебе говорю. Включи свет и подними руки вверх. Вот так. Одевайся, пойдем, я провожу тебя, — настаивала неизвестная доброжелательная программа.
Госпожа Кох вышла ночью из дома, подчиняясь дружелюному мысленному голосу. Кто-то телепатировал в голове, пока она устраивалась в дорогой отель, с трудом контралируя себя. Возможно, бывает способность слышать эгрегоры? Астральные подключения? Искусственный интеллект? Или все сразу, полный хаос, который сложно контролировать.
Голая в одеяле, она смотрела на огоньки Бруклина в окне отеля и пила крепкий чистый виски, чтобы отключиться. В небе кружил вертолет и ей казалось, что он следит за ней, как за новой самой опасной женщиной города.
Номер отеля стал наполнятся густым черным мраком, как клубами дыма. Включился телевизор и показывал помехи. На их фоне звучал знакомый смех друга из Лондона и проглядывалась, сквозь глитч, его зубастая улыбка. Он её телепатически искал в западном информационном поле, но через воспоминания связаться с ней не удавалось.
– Что это за игра? – испугавшись, помыслила Фрау.
– Anxiety. Это не игра, спрячься – отвечал проводник-оператор в её голове.
Она спряталась от мрака, все гуще наполнявшего комнату в ванной. В стене снова открылся портал. Она видела в нем свою обнаженную фигуру, в которую светил фонарик ночного досмотра. Снаружи завыла сирена.
– Дыши глубоко, — скомандовал проводник в сознании. – Сейчас тебя дефрагментируют.
Чувствовалось, что в легких забилось много ругательных слов и рассистских оскорблений, которые бились навязчивыми мыслями каждую ночь.
– Did you curse at me? – повторяла инспекция и водила по телу гудящей резонансной волной, отлавливая навязавшиеся мысли на расстоянии. Волны антивирусной программы доходили по электромагнитному полю.
Утром она чувствовала, что её сознание — это как GitHub – open-source, где каждый может внести правки.
Пока Фрау засыпала, кто-то читал Тору нараспев при желтом свете утра. Казалось, что номер в белом дыму. Во сне снова кто-то проверял её файлы, просил абсолютной честности и root-доступа. А за окном, в облаке данных, уже копился новый апдейт — версия, без альтер-эго.

Мирное небо Каримовской оттепели виднелось из окна, выходившего на многоэтажный дом – архитектуру позднего советского мо...
01/19/2025

Мирное небо Каримовской оттепели виднелось из окна, выходившего на многоэтажный дом – архитектуру позднего советского модернизма. Снайперов на крыше не было видно. Внизу тянулась серая дорога в ташкентский аэропорт. Пустые, мокрые от снега тротуары мели дворничихи в оранжевых жилетах. Грядущая встреча глав государств нарушила мой обычный день: меня вызвали на допрос в просторный кабинет на самом верхнем этаже здания, и он длился до самого вечера.
Статус происходящего оставался неопределённым. Официально я не была задержана. Начальник паспортного стола требовал явиться для исправления каких-то ошибок в документах, и я решила, что это формальность. Но вместо ожидаемых вопросов о поездках за границу где я могла бы заниматься проституцией, меня ждали беседы о национальной безопасности. Молодой сотрудник, словно стажёр, показывал мне список запрещённых изданий, обращаясь с преувеличенной любезностью, как будто я была знаменитостью. Его манера располагала, но я понимала, что это лишь тактика.
Снаружи дворничихи продолжали скрести асфальт, а внутри кабинет наполнял холодный свет. Я сидела на зелёном стуле и думала, как отличить сотрудника Первого отдела в толпе. В воображении плыли лишь абстрактные серые фигуры в одинаковых галстуках. За отказ отвечать на вопросы меня передали старшему, и атмосфера мгновенно изменилась. Его взгляд, тон и манеры напоминали холодное ощупывание внутренних органов, словно я оказалась под сканером какого-то бездушного механизма.
Меня уже наказывали за "неправильный круг знакомств", лишив работы. Теперь угрожали тюрьмой. Перед встречей глав государств требовались отчёты об устранении опасных лиц, а я — удобная мишень, беззащитная и, как им казалось, готовая назвать имена. В какой-то момент я осознала, что могу обозначить врагом кого угодно. Это было отчаянное, но реальное чувство маленькой власти.
Когда дорогу из аэропорта перекрыли для проезда важных гостей, я вышла из здания свободной. Слежка прекратилась, одинаковые мужчины в кожаных куртках исчезли, и вместе с ними будто рассеялась постоянная тревога.
Со времени январского митинга прошел год. Когда всё только случилось, через несколько дней завели административное дело, которое привело к суду. Заседание, похожее на кафкианский фарс, проходило в большой комнате с белыми стенами. Среди зрителей — только два секретаря, синхронно скрежещущие ручками по бумагам, будто исполняли заранее отрепетированное представление.
Я признала своё участие в несанкционированном собрании. Мне выписали штраф. С работы меня выбросили почти сразу - без долгих объяснений, одним коротким приказом.
Освободившееся время я потратила на открытие своего маленького рекламного дела. Вместо клиентов, уже в первую неделю мне позвонил агент налоговой инспекции. Он говорил с напускной небрежностью, но в голосе слышалась угроза, завуалированная под дружелюбие.
— Подъедем к тебе обедать, — сказал он и в голосе мелькнуло что-то маслянистое. - Сделаю базар. Цыплята табака, коллеги, ты же не против? Познакомимся поближе, отдохнем.
В голове сразу всплыла картинка: коротковатые чёрные брюки, которые он носил, и носки — белёсо-жёлтые, с серыми разводами, как напоминание о некачественной обуви и ещё более некачественном человеке. Я лежала в большой тёплой постели, слушала его голос и разглядывала потолок.
- Гостей не приглашаю, - ответила я спокойно отключилась от звонка. Потом поднялась, накинула китайский шёлковый халат и вышла покурить.
На общей галерее дома в старом кресле сидел сосед - золотозубый цыган Рифа. Он размеренно затягивался сигаретой и смотрел, как в небе взлетает самолёт. Его поза, расслабленная и уверенная, говорила, что он вовсе не собирается никуда спешить. На нём были треники адидас и туфли, которые могли бы принадлежать модели из рекламного ролика Gucci.
- Как дела, красавица? — спросил он, не поворачивая головы.
- Звонили из налоговой, - сказала я. - Хотели приехать в гости обедать.
Сосед усмехнулся, оголив два ряда золотых коронок.
- Они все такие. Однажды наш районный налоговик занимал у меня деньги. Четыре тысячи сумов - копейки, а до сих пор не вернул.
Четыре тысячи сумов, действительно, звучало унизительно и это был яркий штрих к портрету налогового инспектора. Мелкий, как и его угрозы.
Рифа стряхнул пепел на бетонный пол галереи и задумчиво посмотрел в другой конец, где бегали полуголые дети жильцов. Для них это утро ничем не отличалось от вчерашнего. Лица раскрасневшиеся, волосы сбившиеся - они носились, как маленькие дикари в своем маленьком мире.
Следующим на очереди был один из начальников налоговиков. Он прямо, без стеснения, предложил мне стать его любовницей.
- Любовница ведь проще, чем жена, - проговорил он с сильным акцентом и улыбаясь так, будто делал мне невероятное одолжение. Действительно, вторая жена претендует на автомобиль, недвижимость, обеспечение общих детей. А любовнице достаётся еда, подарки... и никаких обязательств.
Я отказалась. После этого он вдруг сменил тактику и принялся настаивать на подписке на газету «Налоговые вести». Когда я отказалась и от этого, он обиделся.
Дела у меня шли плохо. Клиентов было очень мало. Вечерами я пыталась отвлечься в Челси-пабе. Там, в сумраке помещения, всякая неловкость растворялась. Скрип деревянных половиц под каблуками столичных красавиц, незатейливая музыка и слабый свет, отражавшийся от высоких бокалов, создавали иллюзию, что жизнь по-прежнему может быть лёгкой и даже праздничной.
За стойкой я встретила знакомого предпринимателя. Он был убеждённым патриотом, свято верил в бизнес-будущее нашей страны и пытался убедить меня продолжать своё дело.
- Всё получится, поверь! У Узбекистана большое будущее! - говорил он, поднимая стакан с виски.
Я поделилась с ним своим опытом общения с налоговой инспекцией. Он слушал, но сказать было нечего. Еще мы оба хорошо понимали, что бизнеса тут без откатов не бывает. Я попыталась завести разговор о коррупции, но он нервно отмахнулся. Это была неудобная тема и он скользнул взглядом мимо меня.
Неловкую паузу прервал спортивного вида парень, подойдя к нам неожиданно, будто его специально отправили для спасения разговора. Предприниматель вдруг распрямился, заорал, как в армии:
- Кто такие были на митинге?!
- Долбоёбы! - громко подхватил парень, широко улыбаясь.
- И что с ними надо делать?!
- Расстреливать!
Парень громко заржал, а я замолчала. Диалог оборвался, но в памяти остался только этот короткий эпизод. На мгновение мне показалось, что я вижу целую цепочку: от "расстреливать" до мирного смеха, от агрессии до безразличия. Но разве стоит исправлять чужие выводы о политической активности соотечественников, если человек даже не успел по-настоящему их осмыслить? Всем нужно время для роста и я не стала ничего отвечать на эту выходку против ожиданий мужчин.
Позже я узнала, что парень разбился насмерть на параплане где-то в Индии. Молодое, красивое тело, разорванное в свободном полёте.
Любопытно изучать друг друга через призму наших телесных оболочек - хрупких и временных в жизненном полете. Но в любом свободном полёте есть границы. Чьи-то границы свободы неизбежно касаются чужого пространства. Стоит уступить немного - и кто-то начинает проявлять доминирование, обесценивание, агрессию.
Взять! Лежать! Жрать! Стрелять!
Свободное пространство, полученное за счёт подавления другого, заполняет Эго альфа-особи. Доминировать, подчинять, унижать - именно так они строят свою власть. Им нужно больше пространства, больше контроля, больше подчинённых. Это их природа и такие люди и хотят расстреливать.
Не допив виски, довольный знакомый уступил меня другому мужчине - тому, кому он явно хотел продемонстрировать своё иерархическое уважение самца. Новый собеседник сразу предложил стартовую ставку: духи и платья. Без разговоров о статусе, без титула "девушка", "вторая жена" или даже "любовница".
- Недавно мне понравилось в ОАЭ, - сказала я, отводя взгляд.
Мужчина в розовой рубашке замер, приняв мои слова за намёк на оплату всех возможных расходов - и, поразмыслив, предпочёл удалиться. Я проводила его взглядом, внутренне усмехнувшись. Перед глазами вдруг всплыли образы знакомых девушек, которые любили проводить "тренинги" для подруг, обучая их, как "раскрутить" начальника Водоканала или директора Электросети. Экономика целых регионов, казалось, вращалась вокруг их нарядов и желудков. Но я так не умела и не хотела. Я функционировала иначе, а потому автоматически отпугивала тех, кто искал постоянный с**с, компенсируемый материальными благами.
Знакомый вернулся за стойку, как будто ничего не произошло. Он хотел продолжить разговор о бизнесе и родине. Недавно он вернулся сюда из России, где прожил несколько лет, а я уже миновала свою точку невозврата - в тот момент, когда вышла из зала суда с оштрафованным достоинством и мрачной решимостью. Мы оба намеривались доказать друг другу свою правоту, как будто в этом был скрыт какой-то смысл.
Я предложила ему продолжить разговор у меня. Он согласился, но всё время говорил с насмешкой, будто хотел скрыть свою неловкость. Большой, уверенный в себе мужчина вдруг начал теряться в моём мрачноватом муравейнике. Слова у него заканчивались слишком быстро, как будто он не знал, что делать дальше, оказавшись в моей студии.
Разговор не клеился. От скуки я задрала стройные голые ноги вверх, полулёжа в бинбеге, и покрутила ими в воздухе. Густое, почти осязаемое молчание заполнило комнату. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Вскоре он ушёл, так и не доказав мне ничего - ни о родине, ни о себе, ни о своей правоте.
Через какое-то время мы случайно встретились в очередном баре. Он громко сообщил мне:
- А ведь я бы мог тебя трахнуть, если бы захотел!
Эта фраза была адресована не столько мне, сколько его друзьям и случайным слушателям. Реакция на тот вечер в моей квартире пришла с задержкой, но её смысл был неясен. Это был его ответ, попытка самоутверждения и оправдание?
В моём мире не существовало понятия "слайтшейминг", чтобы дать ему возможность выглядеть подлецом, а мне — жертвой. Гендер не определял каждое моё движение, не превращал его в с**суальное заигрывание. Задранные к потолку голые ноги вовсе не были приглашением к с**су. Это был просто жест, момент, случайное движение в пространстве от наползавшей скуки.
Но во внешнем мире, на который я смотрела из своей нежной телесной оболочки, свобода становилась чем-то лишним. Понятие "шлюха" не было устаревшим, а женщина, приглашавшая мужчин к себе домой, автоматически становилась ею. Именно это, вероятно, он хотел сказать, громко объявляя всем, что "мог бы меня трахнуть".
С момента митинга прошёл год. Примерно столько же времени прошло с нашей встречи. Теперь я сидела на допросе.
- Назовите фамилии- потребовал сотрудник.
Я назвала только его фамилию.

Address

Brooklyn, NY

Website

Alerts

Be the first to know and let us send you an email when Sapphire Blog posts news and promotions. Your email address will not be used for any other purpose, and you can unsubscribe at any time.

Contact The Business

Send a message to Sapphire Blog:

Shortcuts

Share

Category